Неточные совпадения
Вбежав в болото,
Ласка тотчас же среди знакомых ей запахов кореньев, болотных трав, ржавчины и чуждого запаха лошадиного помета
почувствовала рассеянный по всему этому месту запах птицы, той самой пахучей птицы, которая более всех других волновала ее.
«Но я не могу итти, — думала
Ласка. — Куда я пойду? Отсюда я
чувствую их, а если я двинусь вперед, я ничего не пойму, где они и кто они». Но вот он толкнул ее коленом и взволнованным шопотом проговорил: «Пиль, Ласочка, пиль!»
Не
чувствуя движения своих ног,
Ласка напряженным галопом, таким, что при каждом прыжке она могла остановиться, если встретится необходимость, поскакала направо прочь от дувшего с востока предрассветного ветерка и повернулась на ветер.
После ее
ласк он всегда
чувствовал себя растроганным благодарностью к женщине за ее нежность.
Когда Маслова поступила к ним, Марья Павловна
почувствовала к ней отвращение, гадливость. Катюша заметила это, но потом также заметила, что Марья Павловна, сделав усилие над собой, стала с ней особенно ласкова и добра. И
ласка и доброта такого необыкновенного существа так тронули Маслову, что она всей душой отдалась ей, бессознательно усваивая ее взгляды и невольно во всем подражая ей. Эта преданная любовь Катюши тронула Марью Павловну, и она также полюбила Катюшу.
— А! так вот кто тебе нравится: Викентьев! — говорил он и, прижав ее руку к левому своему боку, сидел не шевелясь, любовался, как беспечно Марфенька принимала и возвращала
ласки, почти не замечала их и ничего, кажется, не
чувствовала.
Зося
чувствовала, что муж не любит ее, что в его
ласках к ней есть что-то недосказанное, какая-то скрытая вражда.
Галактион молча поклонился и вышел. Это была последняя встреча. И только когда он вышел, Устенька поняла, за что так любили его женщины. В нем была эта покрывающая, широкая мужская
ласка, та скрытая сила, которая неудержимо влекла к себе, — таким людям женщины умеют прощать все, потому что только около них
чувствуют себя женщинами. Именно такою женщиной и
почувствовала себя Устенька.
Принятый с
лаской, с участьем и бескорыстной родственной любовью у Дорониных, он
почувствовал, что нашел то, чего не знал, но чего давно искала душа его.
Почувствовавши себя одинокою, она снова сделалась вялою, тоскливо бродила целыми днями по комнатам и на
ласки мужа отвечала точно спросонья.
— Что с тобою, Женечка? Я давно вижу, что с тобою делается что-то странное. И Манька это тоже
чувствует. Посмотри, как она извелась без твоей
ласки. Скажи. Может быть, я сумею чем-нибудь тебе помочь?
Назавтра мальчик
чувствует себя лучше, — и глаза Екатерины Александровны смотрят на меня с
ласкою и любовью. Вообще, еще не видя больного, я уж при входе безошибочно заключал об его состоянии по глазам открывавшей мне дверь Екатерины Александровны: хуже больному — и лицо ее горит через силу сдерживаемою враждою ко мне; лучше — и глаза смотрят с такою
ласкою!
Я
чувствовал страшную потребность, чтобы она встретила, наконец, любовь и
ласку.
Хотя печальное и тягостное впечатление житья в Багрове было ослаблено последнею неделею нашего там пребывания, хотя длинная дорога также приготовила меня к той жизни, которая ждала нас в Уфе, но, несмотря на то, я
почувствовал необъяснимую радость и потом спокойную уверенность, когда увидел себя перенесенным совсем к другим людям, увидел другие лица, услышал другие речи и голоса, когда увидел любовь к себе от дядей и от близких друзей моего отца и матери, увидел
ласку и привет от всех наших знакомых.
Юлия, видя, что он молчит, взяла его за руку и поглядела ему в глаза. Он медленно отвернулся и тихо высвободил свою руку. Он не только не
чувствовал влечения к ней, но от прикосновения ее по телу его пробежала холодная и неприятная дрожь. Она удвоила
ласки. Он не отвечал на них и сделался еще холоднее, угрюмее. Она вдруг оторвала от него свою руку и вспыхнула. В ней проснулись женская гордость, оскорбленное самолюбие, стыд. Она выпрямила голову, стан, покраснела от досады.
Глафире Львовне было жаль Любоньку, но взять ее под защиту, показать свое неудовольствие — ей и в голову не приходило; она ограничивалась обыкновенно тем, что давала Любоньке двойную порцию варенья, и потом, проводив с чрезвычайной
лаской старуху и тысячу раз повторив, чтоб chère tante [милая тетя (фр.).] их не забывала, она говорила француженке, что она ее терпеть не может и что всякий раз после ее посещения
чувствует нервное расстройство и живую боль в левом виске, готовую перейти в затылок.
Дочери тетки — три провинциальные грации, из которых старшая года два-три уже стояла на роковом двадцать девятом году, — если не говорили с такою патриархальною простотою, то давали в каждом слове
чувствовать Любе всю снисходительность свою, что они удостоивают ее своей
лаской.
Не ограничиваясь вкусным обедом и угощением Аггея Никитича наливкой, Миропа Дмитриевна по окончании трапезы хотела было даже адресоваться к нему с супружескими
ласками, на которые она с давнего уже времени была очень скупа, и Аггей Никитич, понимая, что это тоже была месть ему,
чувствовал за то к Миропе Дмитриевне не гнев, нет, а скорее презрение.
Переход этот показался резким только одной Марье Валерьяновне, так как, на самом деле, охлаждение к ней мужа шло постепенно, и он сначала принуждал себя ласкать ее, старался забыться под ее
ласками, но это принуждение себя сделало то, что он стал к ней
чувствовать физическое отвращение и головой бросился в омут разврата и кутежей, чтобы найти то забвение, которое он почти в течение целого года находил в страсти к своей молодой жене.
Он
чувствовал, как на его лицо падали ее горячие слезы и не старался освободиться от ее
ласк — ему было приятно в ее объятиях.
Тут она не тревожила его никакими определенными и неразрешимыми вопросами; тут этот ветер вливался ему прямо в душу, а трава, казалось, шептала ему тихие слова сожаления, и, когда душа юноши, настроившись в лад с окружающею тихою гармонией, размягчалась от теплой
ласки природы, он
чувствовал, как что-то подымается в груди, прибывая и разливаясь по всему его существу.
Ему не было восьми лет, когда мать его скончалась; он видел ее не каждый день и полюбил ее страстно: память о ней, об ее тихом и бледном лице, об ее унылых взглядах и робких
ласках навеки запечатлелась в его сердце; но он смутно понимал ее положение в доме; он
чувствовал, что между им и ею существовала преграда, которую она не смела и не могла разрушить.
— Эраст
чувствовал необыкновенное волнение в крови своей — никогда Лиза не казалась ему столь прелестною — никогда
ласки ее не трогали его так сильно — никогда ее поцелуи не были столь пламенны — она ничего не знала, ничего не подозревала, ничего не боялась — мрак вечера питал желания — ни одной звездочки не сияло на небе — никакой луч не мог осветить заблуждения.
Поживший, и сильно поживший, Неелов, поддавшись обаянию молодого, красивого, полного жизни существа,
почувствовал сам прилив невозвратной юности и вернувшейся пылкой страсти, но, увы, это было проходяще: наступила реакция, и утомленный наслаждениями Владимир Игнатьевич вдруг стал тяготиться
ласками своей молодой подруги.
Он
чувствовал только, что его жена не принадлежит ему всецело, и вместо того, чтобы стараться привлечь ее к себе
ласкою, он стал ревновать к прошедшему, сделался недоверчивым и угрюмым.
Я молчал. На лице у меня — что-то постороннее, оно мешало — и я никак не мог от этого освободиться. И вдруг неожиданно, еще синее сияя, она схватила мою руку — и у себя на руке я
почувствовал ее губы… Это — первый раз в моей жизни. Это была какая-то неведомая мне до сих пор древняя
ласка, и от нее — такой стыд и боль, что я (пожалуй, даже грубо) выдернул руку.
Сени и лестницу я прошел, еще не проснувшись хорошенько, но в передней замок двери, задвижка, косая половица, ларь, старый подсвечник, закапанный салом по-старому, тени от кривой, холодной, только что зажженной светильни сальной свечи, всегда пыльное, не выставлявшееся двойное окно, за которым, как я помнил, росла рябина, — все это так было знакомо, так полно воспоминаний, так дружно между собой, как будто соединено одной мыслью, что я вдруг
почувствовал на себе
ласку этого милого старого дома.
Алеша
чувствовал, что под этой
лаской скрывается непреклонное, неизменное решение, и тосковал, — не так, впрочем, как бы он тосковал, если б не видал ежедневно Катерины Федоровны.
Мы постоянно нуждаемся в женской
ласке, в привете;
чувствуем любовь, привыкаем к женщинам, наконец… против нас все, против нас наконец сама природа!
— Будет вам! — крикнул Урбенин собачонкам огненного цвета, мешавшим ему своими
ласками закурить папиросу. — А мне сдается, что сегодня будет дождь. По воздуху
чувствую. Сегодня была такая ужасная жара, что не нужно быть ученым профессором, чтобы предсказать дождь. Для хлеба будет хорошо.
С болью
чувствовала: еще горит в нем пламя ко мне, глаза еще смотрят с
лаской и страданием, — но уже не так высоко полыхает пламя, и чувствуется, что освобождается он от меня.
Делилась тем, о чем сейчас думала, глядела в робко-любящие глаза Юрки. И вдруг опять
почувствовала, как она одинока и как сумасшедше хочется теплой, ровной, не высокомерной
ласки. Спросила...
Но она продолжала плакать, и он
чувствовал, что его
ласки она переносит только как неизбежное последствие своей ошибки. И ногу, которую он поцеловал, она поджала под себя, как птица. Ему стало жаль ее.
Илья понял, кто стоит перед ним. Он
почувствовал, что кровь бросилась в лицо ему и в груди его закипело. Так вот кто делит с ним
ласки этой чистой, крепкой женщины.
Но она, весело смеясь, снова приставала к нему, и порою рядом с ней Лунёв
чувствовал себя обмазанным её зазорными словами, как смолой. А когда она видела на лице Ильи недовольство ею, тоску в глазах его, она смело будила в нём чувство самца и
ласками своими заглаживала в нём враждебное ей…
Илья учился у неё этой неуклонной твёрдости в достижении цели своей. Но порой, при мысли, что она даёт
ласки свои другому, он
чувствовал обиду, тяжёлую, унижавшую его. И тогда пред ним с особенною яркостью вспыхивала мечта о лавочке, о чистой комнате, в которой он стал бы принимать эту женщину. Он не был уверен, что любит её, но она была необходима ему. Так прошло месяца три.
Телятев. Как угодно. Однако я все-таки
чувствую потребность оказать вам какую-нибудь видимую, осязательную
ласку.
Последняя между тем, как мы знаем, обратилась к Богу. Годичный траур давал ей возможность, не вызывая светских толков, прервать всякую связь с обществом и посещать только московские монастыри и соборы. Изредка она навещала бывшую невесту своего брата. Она
чувствовала себя перед ней виноватой и
ласками, даже не оскорбляющими самолюбия княжны Варвары подарками — этими маленькими доказательствами дружбы — старалась загладить свою вину.
Он был одинок, жаждал любви и под
ласками родного воздуха
чувствовал непреодолимую потребность нежности той, о которой он сам сказал, что вся его слава для него — она.
Равнодушие графа оскорбляло ее более, нежели бы оскорбил взрыв негодования, взрыв даже грубый, но показавший бы, что граф
чувствует отсутствие внимания и
ласки, которыми окружала его еще несколько дней тому назад любимая и любящая жена.
Он
чувствовал только стыд, что-то вроде презрения к себе за то, что поддался еще раз очарованию ее
ласк, конечно, также щедро расточаемых и другим.
Фома
почувствовал тревогу в этом совете, она огорчила праздник его сердца, но в заботах о деле и в
ласках Пелагеи эта тень скоро растаяла.
Милости ее велики: все, что насказали мне о тебе, — ложь, я это вижу, я это
чувствую по твоим
ласкам.
Он ласкал меня такими отеческими
ласками, так искренно учил меня добру, что я не мог не
почувствовать всей цены его любви и наставлений.
Сцена с Камашевым сначала сильно меня испугала, и я начинал уже
чувствовать обыкновенное сжатие в груди; но он ушел, и присутствие матери, ее
ласки, ее разговоры, радость — не допустили явления припадка.
Он
чувствовал, что не может возвратиться к прежней жизни, что здесь, в «строгановском царстве», его удерживает не сытая и покойная жизнь, не
ласка, подарки и гостинцы добрых хозяев — ничего бы это не удержало его, а — какая-то другая сила.
Ты жмешь ей руку, грудь ее <и> плечи
Целуешь в упоеньи;
ласки, речи,
Исполненные счастья и любви,
Ты
чувствуешь, ты слышишь; образ милый,
Волшебный взор — всё пред тобой, как было
Еще недавно; все мечты твои
Так вероятны, что душа боится...
— Володя… нельзя… — слабо протестовала она, а между тем отдавалась его
ласкам, отвечала на его поцелуи,
чувствовала неразрывную связь, образовавшуюся между ними, расторгнуть которую могла одна смерть.
Он
чувствует себя сильнее и умнее рядом с этой женщиной, днём — всегда ровной, спокойной, разумной хозяйкой, которую город уважает за ум её и грамотность. Однажды, растроганный её девичьими
ласками, он сказал...
Наталья всё так же много и деловито молилась, а помолясь и опрокинувшись в кровать, усердно вызывала мужа к наслаждению её пышным телом. От кожи её пахло чуланом, в котором хранились банки солений, маринадов, копчёной рыбы, окорока. Пётр нередко и всё чаще
чувствовал, что жена усердствует чрезмерно,
ласки её опустошают его.